Процесс совместной работы Ильфа и Петрова. Фоторепродукция из книги Л. М. Яновской ‘Почему вы пишите смешно? Об И. Ильфе и Е. Петрове, их жизни и их юморе’
«Мы оба родились и выросли в Одессе, а познакомились в Москве», — такими строками начнет рассказ о соратнике и друге Илье Ильфе Евгений Петров. Они были не только друзьями, больше — они были одним литературным целым. И их врастание друг в друга произошло после их совместного путешествия в Крым.
Такие разные одесситы
Между датами их рождения пять лет разницы. Они из совершенно разных семей. Илья Ильф – из классической еврейской одесской семьи банковского служащего Арье Файнзильберга (Ильф потом взял псевдоним, как и его два брата-художника). Он окончил техническое училище и работал механиком, электромонтером, статистиком, бухгалтером. Петров – тоже псевдоним, настоящая фамилия Катаев, который он взял, чтобы его не путали со старшим братом-писателем Валентином Катаевым. Мальчиков-Катаевых растил отец, так как мама рано умерла. Когда Евгению едва исполнилось 18, он пошел служить в уголовный розыск и всего за год работы расследовал 42 уголовных дела.
Но и Ильф, и Петров сотрудничали с Бюро украинской печати, начинали с журналистики и оттуда узнали о широком и крепком круге одесских литераторов — Юрии Олеше, Эдуарде Багрицком и других. Но пока Ильф принимал участие в различных литературных клубах и там всем запомнился безупречным вкусом и точностью литературных суждений, Петров ловил бандитов и о литературе и не думал, в отличие от его брата.»Первым его литературным произведением был протокол осмотра трупа неизвестного мужчины», — едко пишет сам о себе Петров в третьем лице.
«Самые едкие люди Москвы»
Одесские литераторы стали понемногу перебираться в Москву. Переехавший в столицу Валентин Катаев вытащил к себе брата, который устроился работать в Бутырскую тюрьму надзирателем, а старший, имеющий хорошие гонорары, толкал Евгения на журналисткую стезю, маня заработками. Однажды тот не выдержал и мигом написал статью, которую Валентин отнес в один их журналов. Там статью с успехом приняли и напечатали, хорошо заплатив. И младший Катаев сдался, стал сотрудником сатирического журнала «Красный перец». А уж одесского юмора и едкости для «Перца» у него было вдосталь.
Ильф приехал в Москву в 1923 году и поступил на работу библиотекарем в редакцию газеты «Гудок», где работали Олеша и Катаев. Увидев в Ильфе перспективного журналиста, его назначили работать в редакции, облекать в литературную форму сообщения рабочих корреспондентов.»Это был чрезвычайно насмешливый двадцатишестилетний человек в пенсне с маленькими голыми толстыми стеклами. У него было немного асимметричное, твердое лицо с румянцем на скулах. Он сидел, вытянув перед собой ноги в остроносых красных башмаках, и быстро писал. Окончив очередную заметку, он минуту думал, потом вписывал заголовок и довольно небрежно бросал листок заведующему отделом, который сидел напротив», — пишет потом Петров.
В редакции царила атмосфера шуток и ехидных замечаний на темы окружающей действительности. По воспоминаниям Паустовского, в «Гудке» работали «самые веселые и едкие люди в тогдашней Москве». Там же, в «Гудке» познакомились два будущих соавтора. Но и в манере письма они пока были различны: Ильф – наблюдатель, романтик и мечтатель, не расстающийся со своей записной книжкой, в которую вносил все, что казалось ему достойным. Кстати, именно из записных книжек фамилия самого известного их общего героя – Бендер: когда-то эту фамилию на одной из вывесок приметил Ильф. Петров пишет юмористические и сатирические рассказы, легко и добродушно сходится с людьми.
После Крыма
Сдружились они, скорее всего, считают литературоведы, в совместной поездке по Крыму и Кавказу в 1927 году. Первым на бумаге их додумался соединить Валентин Катаев.
«Прочитав где-то сплетню, что автор «Трех мушкетеров» писал свои многочисленные романы не один, а нанимал нескольких талантливых литературных подельщиков, воплощавших его замыслы на бумаге, я решил однажды тоже сделаться чем-то вроде Дюма-пеpa и командовать кучкой литературных наемников. Благо в это время мое воображение кипело, и я решительно не знал, куда девать сюжеты, ежеминутно приходившие мне в голову. Среди них появился сюжет о бриллиантах, спрятанных во время революции в одном из двенадцати стульев гостиного гарнитура, – писал Валентин Катаев в автобиографической повести «Алмазный мой венец». – Я представил себе их обоих — таких разных и таких ярких — и понял, что они созданы для того, чтобы дополнять друг друга. Мое воображение нарисовало некоего двуединого гения, вполне подходящего для роли моего негра».
Срабатывались соавторы долго, у них была интересная манера работы: они вместе обсуждали характеристику героя или сюжетный ход, а на бумагу все клал Петров – у него был понятнее почерк.
Результат совместной работы Петрова и Ильфа был настолько хорош, что Катаев не только не внес в него ни одной правки, но и не стал ставить на обложку свою фамилию.»Разрозненным частям удалось наконец встретиться. Прямым следствием этого и явился роман «Двенадцать стульев», написанный в 1927 году в Москве», — это из заметки из небольшого предисловия Ильфа и Петрова к своему роману.
Множество впечатлений о путешествии по Крыму и Кавказу яркими литературными осколками легли в текст «12 стульев».
«К Ялте подошли в штилевую погоду, в изнуряющее солнечное утро. Оправившийся от морской болезни предводитель красовался на носу возле колокола, украшенного литой славянской вязью. Веселая Ялта выстроила вдоль берега свои крошечные лавочки и рестораны-поплавки. На пристани стояли экипажики с бархатными сиденьями под полотняными вырезными тентами, автомобили и автобусы «Крымкурсо» и товарищества «Крымский шофер». Кирпичные девушки вращали развернутые зонтики и махали платками».
А вот еще: «Весь день концессионеры провели в гостинице, сидя голыми на полу и поминутно бегая в ванную под душ. Но вода лилась теплая, как скверный чай. От жары не было спасения. Казалось, что Ялта растает и стечет в море».
Именно крымское землетрясение по сюжету становится на пути Воробьянинова и вырывает из его рук заветное сокровище.
Прототип Бендера родом из Евпатории
Валентин Катаев в книге «Алмазный мой венец» описывает, что прототипом великого комбинатора Остапа Сулеймана Берта Марии Бендер-бея был сотрудник Одесского уголовного розыска Осип Вениаминович Шор по прозвищу Остап — умный, добрый обладавший немалым ростом, силой и чувством юмора человек. Но у представителей караимского народа свое мнение по этому поводу.
Многие караимы убеждены, что прототип – соседи Илья Ильфа семейство Леви. Отцу Ильи Леви Юфуду, рожденному в Евпатории, советская власть выдала паспорт как турецкому подданному, а сам Илья Леви был специалистом по антиквариату, в том числе мебельному.
Крымские впечатления легли не только в самый знаменитый роман литературной пары, написанный всего за несколько месяцев, но и в ряд сатирических рассказов. Например, в 1930 году в журнале «Огонек» был опубликован рассказ «Турист-единоличник», опубликованный под псевдонимом «Ф. Толстоевский». Там есть такие строки: «Плановая экскурсия с горячими завтраками. В Крым. Лекция у подножия Ай-Петри. Культхоровод на Ласточкином гнезде. Осмотр местной промышленности. Визит в виноградный колхоз».
Не узнать стиль и манеру невозможно!
На первом романе остановиться авторам было нельзя, ведь многие совместно рожденные идеи требовали выхода. И вот уже на подходе гротескная повесть «Светлая личность», которая была написана всего за шесть дней, в 1928 году написан еще один гротеск – сборник новелл «Необыкновенные истории из жизни города Колоколамска». В числе жителей придуманного города впервые был упомянут гробовщик Васисуалий Лоханкин.
Были и другие совместные литературные произведения и киносценарии. Были и зарубежные поездки, и поездки по Стране Советов в качестве специальных корреспондентов разных изданий. Итогом поездки по США стала книга «Одноэтажная Америка». Там авторы выбрали другой стиль: отдельные главы написаны Ильфом, а отдельные – Петровым.
Во время поездки по Америке Ильфу стало плохо. Был диагностирован запущенный туберкулез. Ильф лечился, в том числе и в Крыму, но знал, что обречен. Его вечные спутники – заметки, становятся полны грусти: «Я сижу в голом кафе «Интуриста» на Ялтинской набережной. Лето кончилось. Ни черта больше не будет. Шторм. Вой бесконечный, как в печной трубе. Я хотел бы, чтоб жизнь моя была спокойной, но, кажется, уже не выйдет. Лето кончилось, о чем разговаривать».
«Пустое и холодное слово «я»…
В 1937 году сосед Петрова Ильф, живший этажом ниже, умер. Петров тяжело переживал смерть друга и соавтора: «В комнате тихо и пусто, и надо писать. И в первый раз после привычного слова «мы» я пишу пустое и холодное слово «я».
По словам Ильи Эренбурга, встретившего Евгения Петрова в 1940 году, тот признался, что вынужден был «все начинать сначала». Он назвал младшего сына в честь рано умершего друга, активно помогал вдове и маленькой дочери Ильфа, и бросился с головой в литературу и журналистику, как будто хотел делом заглушить боль. Петров начал и не окончил книгу «Мой друг Ильф», начал писать фантастические романы и несколько сценариев, а уж в прессе его очерки появлялись с завидной регулярностью. Удивительно, но Ильф проступал в Петрове: как вспоминал писатель Лев Славин, Петров «сохранил и носил в себе Ильфа. И этот бережно сохраненный Ильф иногда вдруг звучал из Петрова своими ильфовыми словами и даже интонациями».
Петров активно ездил по стране, стал редактором «Огонька», вступил в партию, получил орден Ленина и работал военкором на финской войне.
Летом 1941 года, отправив жену и детей в эвакуацию, Петров вместе с братом поселился в гостинице «Москва», в военное время ставшей общежитием для журналистов, писателей и других представителей творческой интеллигенции. Они оба стали работать на Совинформбюро, публиковали свои репортажи в различных изданиях, а также сотрудничали с американским газетным агентством NANA, с которым познакомился во время путешествия по Америке.
Илья Эренбург, который часто встречался с ним в те дни, писал: «Война проверила не только природу общества, но и душевный материал каждого человека. Много пришлось нам удивляться, то восторженно, то горестно, а Евгений Петров в 1941 году нас не удивил, он подтвердил все, что думали о нем его друзья… Он жил одной жизнью с армией, всего себя отдал битве».
Петров писал не только о внешнем, но и о внутреннем – о мотивах поступков героев и врагов, описывал заурядный быт фронта, звуки и запахи войны. Константин Симонов, ездивший с Петровым на Кольский полуостров, вспоминал о споре между ним и фотокорреспондентом Олегом Кноррингом. Евгений Петрович удивлялся, почему фронтовой фотограф привозит в редакции снимки, на которых изображены лишь баталии: «Почему вы на войне снимаете только войну и не хотите снимать жизнь? Ведь люди не только воюют, они и живут».
Игра со смертью
Первую свою контузию Петров получил под Малоярославцем. Он в тяжелом состоянии добрался до Москвы, сумел самостоятельно подняться на свой десятый этаж гостиницы пешком и, едва придя в себя, сел за письменный стол…
Петров как будто всю жизнь играл со смертью. Или это смерть играла с ним? Вспоминая о своем брате, Валентин Катаев в книге «Разбитая жизнь, или Волшебный рог Оберона» писал: «Смерть ходила за ним по пятам. Он наглотался в гимназической лаборатории сероводорода, и его насилу откачали на свежем воздухе, на газоне в гимназическом садике, под голубой елкой. В Милане возле знаменитого собора его сбил велосипедист, и он чуть не попал под машину. Во время финской войны снаряд попал в угол дома, где он ночевал. Под Москвой он попал под минометный огонь немцев. Тогда же, на Волоколамском шоссе, ему прищемило пальцы дверью фронтовой «эмки», выкрашенной белой защитной краской зимнего камуфляжа: на них налетела немецкая авиация, и надо было бежать из машины в кювет».
А еще он очень просился в героически сражавшийся Севастополь, блокированный с моря и с суши, но все же иногда корабли прорывались в гавань города-героя, привозя боеприпасы и забирая раненых. / Разрушенный фашистами Севастополь. 1941 год
Разрушенный фашистами Севастополь. 1941 год
26 июня 1942 года писатель на лидере эскадренных миноносцев «Ташкент» вышел из порта Новороссийска в Севастополь. «Пока одни «хейнкели» бомбили, заходя на корабль по очереди, другие улетали за новым грузом бомб […] Всего немцы сбросили сорок крупных бомб, примерно по одной бомбе в четыре минуты. Сбрасывали они очень точно, потому что по крайней мере десять бомб упали в то место, где бы мы были, если бы Ерошенко (командир «Ташкента», — ред.) вовремя не отворачивал», – писал Евгений Петров в своей заметке об этом «путешествии».
«И вот мы увидели в лунном свете кусок скалистой земли, о котором с гордостью и состраданием думает сейчас вся наша советская земля. Я знал, как невелик севастопольский участок фронта, но у меня сжалось сердце, когда я увидел его с моря. Таким он казался маленьким», – гласят строки его неоконченного очерка «Прорыв блокады».
А по телеграфу в Москву из Новороссийска потом он передавал: «Города почти нет. Нет больше Севастополя с его акациями и каштанами, чистенькими тенистыми улицами, парками, небольшими светлыми домами и железными балкончиками, которые каждую весну красили голубой или зеленой краской. Он разрушен. Но есть другой, главный Севастополь, город адмирала Нахимова и матроса Кошки, хирурга Пирогова и матросской дочери Даши. Сейчас это город моряков и красноармейцев, из которых просто невозможно кого-нибудь выделить, поскольку все они герои».
«Я завидую Петрову»
Обратный путь был не менее опасен. «Ташкент» снова попал под бомбежку. И все те часы, когда подошедшие на помощь корабли под огнем снимали раненых, детей и женщин, Петров отказывался покинуть корабль.»Когда в день отлета я вошел утром на веранду, на которой спал Петров, — вспоминал адмирал Исаков,- вся веранда и вся мебель на ней были устланы исписанными листками бумаги. Каждый был аккуратно придавлен камешком. Это сушились записки Евгения Петрова, вместе с его полевой сумкой попавшие в воду во время боя».
2 июля 1942 года Петров на самолете «Дуглас» вылетел из Краснодара в Москву. Писатель Аркадий Первенцев также летел в салоне и потом вспоминал: «Летчик с бородкой. Фамилия Баев. Ждем Петрова. Приехал возбужденный. В 11:00 Баев ухарски отвернул «Дуглас» от земли, как будто вырвал пробку из бутылки. Баев передал управление штурману, а сам подобострастно болтает с Петровым. … Петров идет в кабину управления. Ложусь спать и моментально засыпаю. Удар. Я лежу на земле, облитый кровью. Самолет, его обломки впереди. Кричу. Я изувечен. … Я завидую Петрову. Он обложен льдом в мертвецкой».
Другие очевидцы происшествия подтверждали: пилот отвлекся на разговоры с Петровым и врезался в курган в Ростовской области в районе села Маньково. Погибли двое – тот самый Баев и Евгений Петров.
В его полевой сумке лежал совершенно не поврежденный черновик начатого репортажа о Севастополе, опубликованный посмертно в газете «Красная звезда» 9 июля. Последние строки статьи были такими: «Возможно, что город все-таки удержится. Я уже привык верить в чудеса».
Похороны писателя состоялись неподалеку от места катастрофы, на площади села Маньково, где теперь установлен гранитный памятник-обелиск.
Много десятилетий нет уже ни Ильфа, ни Перова, возможно, где-то в отдаленных мирах они снова пишут свои полные иронии и даже сарказма романы, но мы все говорим фразами их героев, ушедшими в народ. Вспоминаем и про Малую Арнаутскую, и про ключ от квартиры, где деньги лежат, и про типичного мальчика, который точно не девочка. / Город Одесса. Адресная табличка на улице дома, названной в честь советских писателей-соавторов Ильи Ильфа и Евгения Петрова.
Город Одесса. Адресная табличка на улице дома, названной в честь советских писателей-соавторов Ильи Ильфа и Евгения Петрова.
